Саша Расков

Рассказы

Хранитель геев

Некоторые люди, особенно те, кто живёт в столице, искренне восхищаются природой Самарского края. Нет, не подумайте, что эта история будет в стиле типичного литератора, — я не собираюсь описывать красоту Жигулёвских гор и всего такого. Они, конечно, прекрасны — не спорю. Но мне кажется, есть темы поинтереснее. Одна из них — геи.

Как-то раз, в канун Нового года, родители взяли меня на одну из турбаз, что строились во времена процветающего Тольятти. Эта турбаза, представляющая собой десяток вполне приличных домов из сруба, славилась охотничьим кафе, где подавали самые вкусные шашлыки в области. В зимний период, когда число желающих отыграть свадьбу сводилось к нулю, кафе работало на два зала: общий и частный. В общем зале, как и принято в подобных местах, фестивалили отдыхающие. А в частном заседали важные шишки. Да, ребятки, это я про себя, моих родителей и Виктора Сергеевича. Директора турбазы, кстати.

Чего таить, разговор клеился слабо. Больше получаса мы активно набивали желудки, отпуская лишь коротенькие монологи. Не помогло даже отстранение российской сборной от Олимпиады. То ли мы стеснялись, то ли просто не хотели болтать. Не знаю.

А вы слышали: от коммунистов пойдёт Павел Грудинин? — спросила мама с таким тоном, будто делилась инсайдом.

А толку? — ухмыльнулся отец. — Кого не выдвини — бесполезно!

Вы знаете, — посмотрел мне в глаза Виктор Сергеевич. — У меня сын приезжал из Питера. Рассказал, что вся молодёжь за Навального.

Ой, эта тупая молодёжь… — глотнула шампанского мама.

Ладно Навальный, — прожевал курицу отец. — Наш Санёк за Собчак!

Давайте разъясним. Будучи аполитичной натурой, я сознательно не поддерживал кого-либо из кандидатов. Однако, как и многие прогрессисты, разделял то, что декларировала Ксения: гражданские свободы, честные выборы и сменяемость власти. Разве это плохо?

Серьёзно? — удивился Виктор Сергеевич. — А как ты относишься к её заявлениям по поводу геев?

Нормально, — не подумав о возможных последствиях, ответил я.

Виктор Сергеевич изменился в лице. Опустив глаза на пустую тарелку, он сделал вид, словно ничего не произошло. Так бывает, когда кто-то испортил воздух, а вы продолжаете беседу как ни в чём не бывало. Другое дело — отец.

Сань! Ты чё меня позоришь?

Я? — В горле стал ком.

Ты! Что за «нормально»?! Ты здравый пацан или как?

В тот миг я не понимал, что его возбудило.

В смысле? — с трудом проглотил я. — О чём ты?

Как о чём?! О гомосеках! Ты ещё скажи, что не против их блядских парадов! Тьфу!

Пап, что они сделали? Лично тебе?

Саш, ты неправ, — напряглась мама.

Почему?! — не вытерпел я. — Потому, что в моих словах отсутствует ненависть? Потому, что я не желаю осуждать тех, кто отличается?

Все замолчали. Зная отца, я ждал приличную взбучку.

Слышь, умник! Ты со своей мягкотелостью не лезь! Если бы у нас молились на гомосеков — тебя бы тут не было! Мы не какие-то черти, чтобы терпеть…

А что ты предлагаешь? Расстрелять?

Почему бы и нет? Они заслужили!

Печально наблюдать за тем, как твои родственники поощряют различного рода казни. Как наивно верят в то, что любую непонятную ситуацию можно разрулить при помощи пули. Этот ребёнок читает рэп? Расстрелять! Эта женщина вовремя не родила? Расстрелять! Этот парень целуется с себе подобным? Расстрелять, расстрелять, расстрелять!

Нельзя убивать за то, что заложено природой! — разошёлся я. — Пойми, я не за них! Не за них! Я тоже не в восторге от этих дурацких парадов! Но это не повод… не повод для ненависти! Какая нам разница, с кем они спят? У себя дома?

Они больны! Их надо лечить!

Ну, раз больны — зачем нужна ненависть? Ты же не предлагаешь расстреливать всех, у кого последняя стадия рака? Ведь так?

Не путай! Это разные вещи!

Да, это разные вещи! — кивнула мама.

И снова молчание. Грузное молчание.

Прямо как мой сын, — нарушил тишину Виктор Сергеевич. — Я ему объясняю, объясняю… а он своё: про какие-то права, про равенство. Этих жалеет, этих тоже. На Америку равняется! Представляете?! Она сгнила под корень, а он талдычит: «В Америке то, в Америке сё». Глупые вы, молодые! Не научили вас патриотизму.

Молодёжь, молодёжь… — тяжело вздохнула мама.

Ладно, пойду прогуляюсь, — сдался я.

Иди, проветрись! — кинул вслед отец.

Открыв входную дверь частного зала, я попал в общий. Там, как и ожидалось, полным ходом шла дискотека. Я подошёл к барной стойке, заказал сто грамм коньяка, залпом выпил. Внутри было ужасное чувство. Такое, будто украл деньги и меня поймали.

В это время на танцполе кружилась миниатюрная девчонка с пухлыми губами. Судя по тому, как она извивалась под песню Лободы, я решил составить компанию.

Мы сплясали несколько треков. Не уверен, что со стороны это выглядело прилично. Я хватал её за талию, прижимал к себе, что-то шептал на ухо и всячески старался показать, что девчонка мне нравится. Сейчас от этих воспоминаний становится стыдно, но тогда это казалось важным. Важным доказать, что я нормальный. Нормальный, как все.

 

По дороге домой наша семья слушала «Эхо Москвы», где обсасывали предстоящие выборы. Ведущий задавал вопросы какому-то политологу, а тот на полном серьёзе оценивал шансы Грудинина. Когда началась реклама, отец сказал:

Ты добрый малый, Саня… Но кое-что не догоняешь.

Например? — повернулся я.

Все мы живём в системе. В грязной, лживой, противной системе. В нашей стране есть определённый уклад, который нельзя ставить под сомнение. И если ты хочешь чего-то достичь, тебе не следует двигаться против… и об этом заявлять.

Возможно.

Договоримся, что отныне мы не будем затрагивать эту тему. По рукам?

Да… по рукам.

Точно?

Точно, точно.

С того вечера тема геев у нас под запретом.

Оно и к лучшему.